Category: дети

зок

До востребования....

Официальная аннотация:
Александра Николаенко – художница, писательница. Окончила Строгановский университет, стала одним из самых молодых членов Московского союза художников, иллюстрировала детские и взрослые книги. Ее работы находятся в частных коллекциях в России, Франции и Великобритании. В 2017 году стала лауреатом премии "Русский Букер" за дебютный роман "Убить Бобрыкина".
Федя Булкин живет с бабушкой, а родители его в командировке – строят Град Небесный. "Мама с папой мои геологи. Без геологов в строительстве никуда. Осваивает советский народ новые территории, и какие!" Главная Федина мечта – добраться туда, к ним. Для этого он учит таблицу умножения, пишет письма Деду Морозу и Ленину, спорит с Богом и, конечно, взрослеет, не забывая откладывать деньги в кошку-копилку на билет до Града. Повидаться.


Роман "Небесный почтальон Федя Булкин" про нескончаемое лето с пахучей земляникой и бесконечную зиму в ожидании Нового года, про родителей, которых уже нет, и про бабушку, которая всегда рядом, хоть и "уже не новая", про такие смелые и честные детские мысли о справедливости и смерти. И про то, что все всегда будут вместе, как в Фединой записке "Богу о нас".


Ругать маленький роман «Небесный почтальон Федя Булкин» все равно, что котенка приблудившегося за порог выкидывать. Чувствую себя последней скотинкой, но мне не понравилось.

Александра Николаенко, судя по всему, рассказала что-то очень личное, семейное, важное для нее, но истории как таковой не вышло. Вышла череда бесконечных скетчей как в стендапе на тему взаимоотношений советского ребенка с богом. Какие-то скетчи удачные, какие-то даже трогательные, какие-то звучат натянуто, словно автор старалась изо всех сил вложить в детские уста какую-то свою мысль, но получалось совершенно неестественно.

Вообще, наверное, именно это чувство неверия, несоответствия героев и их рассуждений и испортило в основном впечатление от книги. Потому что похвалить роман есть за что. У Александры Николаенко очень хорошее владение языком, она легко находит остроумные формулировки (которые, правда, упакованные в детское изложение начинают неуловимо раздражать), она честно пытается передать попытки ребенка понять, что такое смерть, она славно и живо описывает дачные будни, так что прямо чувствуется лето и пробуждаются детские воспоминания. Но как не крути, Федя Булкин – не мой герой.  И его бабушка, поминающая ежеминутно господа всуе, понравилась мне больше, вот она показалась мне реалистичной, настоящей и ей я верила.

Не стала для меня плюсом и бессюжетность романа, и психологическая статичность героев – Федя с бабушкой, как модели в диораме застыли в своем настроении и состоянии и от первых до последних страниц остались абсолютно одинаковыми.

Я могу понять и даже представить поклонников книги, и их немало, судя по позитивным отзывам, но не мое, увы.
зок

Всем нравится Медея...

Когда я видела салон красоты "Медея" - я недоуменно хмыкала
Когда видела аптеку "Медея" - я уже нездорово хихикала
Когда я увидела магазин одежды (OMG!) "Медея" - я уже ржу. Даже позиционирование придумала современное: Шубы с полонием для любовницы мужа. Недорого.

Что за любовь к Медее в народе?

P.S.
Если кто не любитель античных мифов, то напомню, что Медея известна тем, что убила брата и отца помогая аргонавтам добывать Золотое руно, а после, когда ее возлюбленный решил жениться на другой, она погубила соперницу подарив ей наряд пропитанный ядом, после чего умертвила своих детей от неверного Ясона и смоталась.
зок

Эпичненько...

Официальная аннотация:
Новый захватывающий роман Александра Григоренко "Ильгет. Три имени судьбы" о человеке, у которого "стрелой в ране" застряла загадка его жизни. Тщедушный приемыш, потерявший брата-близнеца, по воле "бесплотных" проходит путь от раба своего отчима до вождя чужого племени. Вновь становится рабом — монголов, огненной лавой затопивших могучую реку Енисей, — но обретает свою правду: великое благо — жить без страха.

Казалось бы, Григоренко играет на легковесном, несерьезном фэнтезийном поле, но нет, пусть не обманывает читателя Мать огня, говорящая с людьми, приходящие духи мертвецов и остяцкий Агасфер по имени Кукла Человека. Александр Григоренко словно возвращает эпос в российские современные полноправные литературные жанры. И сразу наделяет его традиционными эпическими драмами – борьба с судьбой, борьба с богами, борьба с собой.


В первых двух частях романа нет времени, оно измеряется теплом и холодом, ростом детей и кочевьями. Нет и пространства, тайга, река — это и есть весь мир. Тем неожиданнее и даже чужероднее показалась мне третья часть. Загнанная в рамки календаря и географии она бьётся как пойманная в сеть рыба, отличаясь от остального текста и словно поневоле снова возвращающаяся в эпическое русло к финалу.


Три имени судьбы - три героя: ребенок, мужчина, старик или раб, воин, калека или ищущий, нашедший, потерявший.


Эпос и мифы всегда отличались жестокостью и роман об Ильгете не исключение - море крови льется со страниц не хуже, чем у Джорджа Мартина, ведь это сейчас смерть изгнана у нас за скобки жизни, а в древности и эпосе - она полноправный герой повседневности.


История Ильгета разворачивается на очень подробном этнографическом фоне, несмотря на то, что повествование порой уходит в сказания и магические события, автор успевает рассказать нам много о жизни северных народов – как делать стрелы, ходить на зверя, ставить чумы, встречать гостей, ухаживать за стариками, растить детей. Не специалист, но как по мне, так все эти описания кажутся очень аутентичными.


В целом, интересный опыт чтения для человека в детстве, увлеченно читавшего античные мифы и сказки Дмитрия Нагишкина.
зок

(no subject)


В свете (тьме) моих семейных обстоятельств вопрос о близких отношениях с пожилыми родителями стал как никогда острым. Мне нужна была поддержка и терапия, поэтому я купила книжку Галицкого, хотя до этого все вошедшие в сборник его заметки уже читала на Снобе. Но мне нужен был надежный материальный объект, который всегда был бы под рукой. И вот у меня на полке «Мама, не горюй».

Что я могу сказать? Мне от нее легче. Это не универсальный рецепт. И даже более того – добрых и хороших людей могут шокировать некоторые сентенции из книги. Кого-то может покоробить заявление, что «Пожилые родители нам не друзья. Пожилые родители нам — пожилые родители. Это предельно специфический, особый вид взаимоотношений, построенных на необходимости общения и по самой своей сути являющихся не удовольствием, а испытанием». Кого-то смутит совет автора не говорить правду, а то и просто врать старикам. Кто-то не сможет принять идею, что бесполезно заставлять их вести здоровый образ жизни и пользоваться новыми вещами. А для некоторых будет неприемлемы откровенные манипуляции, в которым советует прибегать Галицкий. Но лично мне с мои бэкграундом бОльшая часть рекомендаций кажется правильными.
За два дня до восьмидесятилетия у матери случился инсульт и, хотя сейчас все относительно хорошо, спустя три месяца, я не могу не признать, что теперь это немного другой человек и мне жизненно важно не сойти с ума в этих новых взаимоотношениях.

«Уважать абстрактных стариков очень просто. – пишет Галицкий, и абсолютно в этом прав, -… то для своего домашнего постоянного старичка, с которым нужно постоянно общаться, терпения требуются тонны… Надо в один прекрасный день всерьез дать себе отчет, что родитель навсегда поменял статус и теперь за ним нужен глаз да глаз, как за ребенком. Да-да, это все тот же папа, та же мама, которых мы знаем всю жизнь, - только сейчас они старые. Нужно позволить им постареть. Они не виноваты – так решила природа. То есть уважать их надо, уважая их свободу быть такими, какие они есть, а не такими, какими бы мы хотели, чтобы они были. Научиться уважать процесс, через который они бодро себе идут обратно в детство».
А что значит уважать? Наверное, позволять им доживать так, как хочется им.

Доживать. Слово-то какое…

Сложная это история - старость родителей. В современном благополучном мире при правильном (как бы счастливом) раскладе дел – это то, через что должен пройти каждый: увидеть, как из взрослых, принимающих решения о своей и твоей жизни людей, родители превращаются в стареньких подростков, стареньких детей, стареньких малышей живущих в ожидании скорой смерти. Чудовищно и обыденно.

И поэтому я читаю Галицкого, скрываю, что курю, выхожу в магазин, когда хочется орать от беспомощности и возвращаюсь с хорошими новостями – что дождик кончился, соседки привет передают и котики снова нашкодили…
зок

23-29.06.2019

Когда я подхожу к больнице, у меня желируются ноги и внутри все вянет, но сказать чего я боюсь – не смогу. Просто, кости словно превращаются в поролон и все сминается в бесформенную кучу.

Ступени, переходы, лестницы, коридоры, до боли знакомые лица персонала.

В инсультном отделении, все пациенты - «бабули» и «дедули». Не то, чтобы от большой любви, но санитарок мало, больных много, запоминать имена бессмысленно, а работа есть работа – надо вкинуть таблетки, накормить, переодеть… Вот и несется со всех палат: «Бабуля, не вставай, лежи! Баба, ешь! Деда, открой рот! Дедуля, проснись, давление померим!».

Беззащитность слабых телом и разумом людей вызывает оторопь и ужас.

Даже в самом невменяемом и расхристанном состоянии бабушки больше всего переживают, что подгузники им порой меняют медбратья: «Куда полез, ирод, убери руки от бабки нехристь, ебиттвоюмать!».

Хорошо, если дежурит Таня, Анна Ивановна или Антон, они помогут, если попросить. Хуже если Костя – Костя грубый, ленивый, у него на все ответ: «Потом посмотрят, потом к ней подойдут, потом поменяют». Алишер старается: «Бабушка, - говорит он с сильным акцентом, - зачем ты не ешь? Мы же договорились, что ты кашу кушаешь, а то сил не будет».

Читала материал, где доктор, работающий уже лет двадцать заграницей, рассказывал, как важно искоренить коррупцию в медицине, как она мешает и вредит. Наверное, он прав. Наверное, приплачивая санитаркам, я тем самым допускаю, что другой больной будет дольше лежать в грязном подгузнике, что другую бабушку не свозят в душ, что чье-то самочувствие не будут проверять так часто… Но, во-первых, это будет кто-то другой и я переживу эту вину. А, во-вторых, я плачу за иллюзию, что все будет нормально и мне немного легче.

Когда идешь через палату, кажется, что война, госпиталь и раненные солдатики зовут в твоем лице своих близких: «Галя, иди сюда», «Настя, ну подойди, ты что такая!», «Маша! Маша! Маша!».

Старушка, лежащая у окна, с каждым днем все больше становится похожа на мою мать и я уже не боюсь не узнать ее в этом инфантильном пожилом ребенке.

Никогда не любившая детей, я теперь понимаю, как попадают в ловушку слияния молодые мамочки. Я перестаю существовать как я, и то и дело из меня выскакивают: «Мы поели, мы пописали, мы дошли до окна, мы сегодня молодцы».

Каждый день в моем новом мире похож на предыдущий: заставить себя встать, заставить себя умыться, заставить себя работать, заставить себя прийти в больницу в обед, заставить себя работать, заставить себя прийти в больницу вечером, заставить себя работать, заставить себя умыться, заставить себя уснуть…

Это хорошо. Это временное и ложное чувство стабильности, как если присесть отдохнуть на минном поле – сейчас не рвануло, ты жива, дыши, смотри на небо, кури, пей пустырник, набирайся сил, тебе еще нужно заставить себя сделать следующий шаг…